Погода
на 23 июня
23°C
Курс валют
на 22 июня
$ 59.83
66.8
Ваш город:
Андрей Новашов

Зигзаги режиссёра Салимзянова

Режиссёр спектакля «Всё оплачено!» — последней в этом театральном сезоне прокопьевской премьеры – рассказал, зачем уехал из столицы в маленький город Глазов, какие спектакли нужны сегодня детям, почему трудно написать пьесу о современности, и что общего между современной драматургией и классикой.

Дамир Салимзянов окончил режиссёрское отделение Высшего театрального училища им. Щукина и удачно устроился в Москве. Но вернулся в родной Глазов, в театральной студии которого начинал, чтобы возглавить театр «Парафраз». Его спектакли, поставленные в разных городах, становились участниками и лауреатами фестивалей «Реальный театр», «Текстура», «Большая перемена», Театров малых городов России. В прошлом году глазовский спектакль Салимзянова «Дуры мы, дуры» (сочинённая им пьеса с элементами техники вербатим) вошёл в программу «Маски Плюс». Разговор с режиссёром состоялся в Прокопьевске, где он ставит уже четвёртый спектакль. А беседу мы начали с конкурса новой драматургии «Ремарка», который в те дни завершался. К слову, организатор «Ремарки» – петрозаводский режиссёр Олег Липовецкий – именно в Прокопьевске предложил Салимзянову вычитывать пьесы, присылаемые на конкурс.

Д. Салимзянов

— Вы член экспертного совета «Ремарки». Как сказано на сайте конкурса, существуют два шорт-листа – региональный и общемировой. Финал конкурса каждый раз проходит в разных регионах, и читки пьес-финалистов делаются с тем прицелом, чтобы они могли остаться в афишах театров. Есть ли ещё какие-то отличия «Ремарки» от других конкурсов? Есть ли у «Ремарки» какое-то своё направление?

— Наверное, у всех драматургических конкурсов цели и задачи одни и те же. Во-первых, найти интересные тексты, интересных авторов. Во-вторых, дать возможность этим авторам увидеть свои произведения на сцене; соединение авторов и театров. Финальная часть «Ремарки», как вы и сказали, — читка пьес не со сборными труппами, а с целыми театрами. В репертуаре каких-то театров хотя бы несколько пьес останется. Это, наверное, главное отличие «Ремарки» от всех остальных драматургических конкурсов.

— В каком направлении эволюционирует современная отечественная драматургия?

— По большому счёту, современная драматургия отличается от классической только тем, что создаётся именно сегодня. И классическая и современная драматургия – это поиск болевых точек, о которых хочется поговорить со зрителями посредством спектакля. Если болевые точки переходят из поколения в поколение, и пьеса написана интересным  языком, то она становится классикой в какой-то момент. Безусловно, язык – важная составляющая. На «Ремарке» уже несколько лет вычитываю пьесы. Очень многие пытаются писать о современности, но при этом пишут языком 80-х, или даже 60-х годов. Есть другая крайность, когда авторы используют сленг, но нарочито, надуманно, нежизненно. Между этими двумя крайностями найти действительно живой современный язык довольно сложно. Чтобы так писать, нужны особый слух, особое ухо. Это совершенно необязательно речь улиц или речь, замешанная на субкультурном сленге. Это касается и ритма и образного ряда, которые отличаются от… Не знаю… середины или даже конца ХХ века. До нас дошли пьесы Островского, и мы смело можем утверждать, что это разговорный язык того времени. Если драматург слышит разницу в ритмах, слышит индивидуальную лексику своих персонажей – это уже во многом современная пьеса.

— В последние годы в современной отечественной драматургии появляются какие-то новые темы? Можно ли говорить о каких-то ещё изменениях?

— Когда появляются новые болевые точки, то конечно, упор на них – чисто формальный – делается. Попытки «сыграть на теме»: говорить про российско-украинские отношения и вообще про современные политические неприятности – такого очень много. В большинстве своём это не выходит за пределы каких-то агиток, «утром в газете – вечером в куплете». Мне кажется, должно пройти время, прежде чем начнётся осмысление нынешних глобальных процессов… Очень повлияли на драматургов разные законы о театре. В начале ХХI века, когда молодые авторы дорвались до возможности писать исключительно реалистичным, живым, жёстким языком, много было мата в пьесах. Потому что на тот момент им — матом – разговаривали. Сейчас в определённых слоях тоже им разговаривают. Но произошёл запрет на использование мата в театре, и редкий театр не боится возможного скандала. Исключения есть. В Ленкоме идут ерофеевские «Москва-Петушки», где оставлена ненормативная лексика. Но большинство авторов, которые хотят увидеть свои пьесы на сцене, вынуждены с этим запретом считаться. Как, например, Вырыпаев, который для МХТ переработал свою пьесу «Пьяные», убрав из неё ненормативную лексику… Вот эти запреты – они, конечно, влияют на формальную сторону. Если говорить о тематике, в тех пьесах, которые интересно читать и интересно ставить, говорится не о сиюминутных, а о вневременных вопросах. Вот, скажем, тема лицемерия в самых разных плоскостях. Очень много таких пьес появилось. Просто «Тартюф» на «Тартюфе»! Лицемерие во всём – в семье, в отношениях на работе. На эту тему, например, пьеса Светланы Баженовой «В душе хороший человек», вошедшая в число победителей «Ремарки» прошлого года. Я её отложил в отдельную папку на компьютере, для себя. А потом выяснилось, что ни я один её заприметил… Тема безработицы есть во многих пьесах. Почти в каждой один из персонажей – безработный. А самая большая часть того, что выкидывается – это девчачьи пьесы про несчастную любовь, которые всегда выходят к одному: жизнь не имеет смысла, надо покончить с собой. Такие пьесы девчонки кропают прямо в промышленных масштабах.

— Вы – автор пьесы «Весёлый Роджер», побывавшей в афише половины российских театров. Много ставите для детей. Что сегодня происходит в России со спектаклями для юных зрителей и с драматургией для детей? На «Ремарку» такие пьесы присылают?

— Редко и, как правило, это очень нехорошо. Пьесы для детей, которые присылают, делятся на две части. Одни – какие-нибудь стандартные сказки – переделки русских народных или «инородных». Другие – поучительные, крайне дидактичные. «Руки мой перед едой!», и всё такое. Я не помню ни одной пьесы на «Ремарке», где автор бы всерьёз говорил с детьми. Серьёзный разговор – это не обязательно какая-то заумная пьеса. Жанр может быть и развлекательным, но затронутые темы должны быть важными для детей. То есть какая-то проблема самоидентификации: кто я такой в этом мире? какие комплексы у меня есть и как их преодолеть? как найти своё предназначение? Это темы серьёзные, но они могут раскрываться, например, через фарсы или через комедии… Иногда появляются какие-то перлы, но нельзя сказать, что сейчас пришло время хорошей детской пьесы. Даже те, кто когда-то много писал для детей, например, Михаил Бартенев, который выдавал очень качественные пьесы для детей в разных жанрах, он тоже сейчас со своим соавтором Андреем Усачёвым больше работает для взрослой аудитории. Как ни странно, на фоне того, что большой массы интересных пьес для детей нет, в целом по стране ситуация с детскими спектаклями стала лучше. То что Роман Феодори делает в Красноярске – это очень интересно. Появились многочисленные бейбилабы для детей от года в театрах по Москве и не только. Фестиваль «Арлекин» в Питере собирает действительно яркие спектакли для детей. Но, как правило, за основу берётся либо классическая детская драматургия, например, Шварц, либо перерабатываются известные сказки, например, «Русалочка» в Екатеринбургском ТЮЗе. Берутся какие-то классические тексты, и на их основе художники и режиссёры что-то сочиняют.

«Просто игра». Прокопьевский драмтеатр

 

— В прошлом году в Прокопьевске проходила Лаборатория современной драматургии, на которой создавались эскизы спектаклей для детей. На обсуждениях говорили о том, что современные драматурги для детей пишут мало, Татьяна Тихоновец посоветовала театрам обратить внимание на беллетристику для юных читателей.

— Наверное, это вполне адекватный путь. У театра для детей три основные задачи: воспитательная, образовательная (это ни одно и то же!) и развлекательная. Чтобы найти современное произведение, в котором были бы все три этих составляющих – это кто-то должен сидеть и читать постоянно. Завлитов всё меньше по театрам. Как правило, те, кто занимает ставку завлита, пишут рекламные тексты, и не читают ни пьесы, ни художественную литературу. Главные режиссёры тоже, как правило, очень мало читают. И для детских спектаклей они выдёргивают литературу, которая у них в голове сидит с детства. Татьяна Тихоновец предложила хороший рецепт, но на практике им трудно воспользоваться. Моё последнее открытие в этой области – Артур Геваргизов. Как только познакомился с его текстами, сразу сделал по ним спектакль «Контрольный диктант». После Геваргизова… Не знаю… Причём я из тех режиссёров, которые читают современную детскую литературу. Когда захожу в любой книжный магазин в Москве, наверное, минут по сорок там провожу в детских отделах, листая всё новое, что появляется. И такого, чтобы начал читать и зацепило – нет, очень редко бывает.

«Контрольный диктант»

— Сегодня детям нужнее «навороченные» или близкие к эстетике бедного театра спектакли?

— Они разные должны быть. И для разных возрастных групп. И для разных игровых пространств. Чтобы на каждого ребёнка пришлось как можно больше разного театра — вот это, наверное, лучше всего. Должны быть и спектакли с эффектом бедной игрушки, которые развивают воображение. Если у тебя деревянная чурка, которая может быть и куклой, и автомобилем, и чем угодно, — то волей-неволей фантазия развивается. И спектакли–зрелища, игры с большими виртуальными мирами. То, что Феодори в Красноярске делает. И развлекательный театр должен быть, и познавательный. Не нужен дурной театр, говорящий с детьми, как с идиотами. Когда в ребёнка, который только начинает познавать мир, закладывается дурацкий, сделанный на коленке спектакль типа «Маша и Медведь» для разъезжания по садикам — это зло. Потому что изначально забивает якорь в голову, что театр – это такая вот фигня. Театр должен быть вдумчивым и искренним.

«Процесс»

— Что касается вашего главрежства в Глазове. Не жалко сил и времени, потраченных на театр маленького города? Это подвиг подвижничества, или дирекция театра даёт вам карт-бланш?

— В самые сложные моменты думаю, что это подвиг и подвижничество. – смеётся режиссёр. – Нет. Мне совершенно не жалко потраченных сил и времени. Я работал в Москве почти десять лет. На момент отъезда в Глазов работал в областном драматическом театре имени А. Островского, который теперь стал губернским театром и возглавляется Сергеем Безруковым. У меня была возможность делать в этом театре как минимум три постановки в год, ещё где-то подрабатывать в Москве, ставить в других городах. Но когда пригласили возглавить тот театр, в котором начинал, совершенно осознанно пошёл на это. На тот момент мне было тридцать лет, и я понимал, что в Глазове смогу строить тот театр, который хочу видеть. И на сегодняшний день главный плюс работы в Глазове именно в этом и заключается. Очень-очень сомневаюсь, чтобы где-то ещё смог бы работать на таком уровне доверия. Доверия не только актёров, но и цехов, дирекции, и даже городской администрации. Ведь театр – это не только актёры. Это в какой-то степени и весь город. Там я могу начинать какие-то совершенно безумные вещи и доводить их до того момента, когда они перестают быть безумными. Я к себе довольно скептически, если честно, отношусь как к режиссёру. Обычно говорю, что я не режиссёр, а зритель, который делает те спектакли, которые ему хочется посмотреть. Я там этим занимаюсь. Мне нравиться. И нравиться, что у меня есть возможность выезжать и работать в других театрах. Сочетание этих возможностей: делать в Глазове то, что я хочу от и до, и при этом быть востребованным где-то ещё, что даёт какую-то финансовую опору.

— Что нужно театру малого города, чтобы сохранить себя и как «контору» и как творческий организм?

— Могу судить о тех театрах малых городов, куда сам езжу на постановки. Например, Прокопьевск. И по Фестивалю театров малых городов. То, что в творческом плане происходит в малых городах, мне кажется интересным. Что нужно для того, чтобы такие театры выживали? Безусловно, поддержка местных властей. Если её не будет, театру, может быть, и удастся выжить на каком-то уровне. Делать исключительно коммерческие спектакли, ездить по школам, по детским садам. Но тогда потеряется творческая составляющая. И, как и в любом театре, нужен художественный лидер, который трезво понимает соотношение задач: развитие творческое, развитие коммерческое, и, что тоже очень важно, — развитие зрителей. Если не говорить о деньгах, то эта самая сложная задача: чтобы зритель развивался одновременно с театром. А театру нужно развиваться, как любому живому организму. Потому что стагнация – это смерть.

«Где-то и около»

«Класс Бенто Бончева». Прокопьевский драмтеатр

— Вы несколько лет являлись главным режиссёром очень современного, экспериментального театра «Сцена-Молот» в Перми. На фестивале видел в вашей режиссуре пьесу Анны Яблонской «Где-то и около». А в Прокопьевске после «Класса Бенто Бончева» Максима Курочкина, взялись за драматургию традиционную: костюмная «Любовь – Книга Золотая» Алексея Толстого…

— Это скорее игра в костюмный спектакль.

«Любовь – Книга Золотая» Прокопьевский драмтеатр

— Сейчас «Месье Амилькар, или Человек, который платит» Ива Жамиака — название, которое у зрителей ассоциируется со старой театральной эстетикой:  не будет «жести», не будет ненормативной лексики.

— Комфортный театр. – смеётся Салимзянов.

— Да. Как режиссёра вас современная драматургия больше не интересует?

— Ну что вы! Я как раз люблю, чтобы всё было как можно разнообразнее. После «Книги Золотой» в Прокопьевске выпустил в Глазове «Процесс» Франца Кафки, поставленный абсолютно по принципам современной драматургии. Нет, я просто люблю зигзаги. И «Амилькар» для меня – современная пьеса. Тема подмены чувств, тема искусственного комфорта. И мы с артистами этот спектакль называем «Бончев-2», потому что проблематика очень сильно пересекается. Попытка бегства от реальности – то, что для современного мира очень характерно. Я на эту тему уже четвёртый спектакль делаю. Не взял бы историю сугубо костюмную, сугубо развлекательную. В пьесе «Месье Амилькар» удачное сочетание серьёзных тем и развлекательной формы. А зигзаги между современной драмой и официально классическими текстами – для меня это совершенно органичная штука. Я считаю, они должны сосуществовать в театре малого города – единственного в этом городе театра, как правило. Если пойдёт перекос в ту или другую сторону – это плохо.

— Последний вопрос не связан с предыдущими, но не могу его не задать. Те, кто сегодня покидают Россию, признаются, что испытывают глубокое разочарование в населении страны. А у меня глубокое разочарование в творческой интеллигенции. Многие её представители заискивают перед властью, причём это заискивание носит оттенок уже даже не прагматичный, а какой-то иррациональный, мистический.

— У меня такое ощущение, что сейчас в стране во всех смыслах режим выживания. И на бытовом уровне, и на политическом, и на ментальном. Люди живут не стратегией, а тактикой: сегодняшний день прошёл, и слава богу. Кто я такой, чтобы кого-то судить? Но мне кажется, сомнительные компромиссы зачастую неосознанно связаны с идей выживания. И не только у нас в стране. Сейчас это по всему миру. Когда в Голливуде обоймой выходят фильмы одной тематики – «Гравитация», «Марсианин», «Выживший» — это уже показатель.

беседовал Андрей Новашов

Оценить запись:
Рейтинг записи - 5.00 /5 (2 оценки)
Поделиться:
Комментарии

Комментариев пока нет.

Комментировать: