Погода
на 21 августа
22°C
Курс валют
на 21 августа
$ 67.24
77.42
Ваш город:
андрей новашов

Виктория Ивлева: «Российское долготерпение закончится не скоро»

Виктория Ивлева – фотограф, журналист, блогер, гражданский активист – недавно приезжала в Прокопьевск. Ниже – интервью с Ивлевой. К сожалению, времени поговорить в Прокопьевске было не много, позже Виктория письменно ответила на вопросы, касающиеся, в том числе, непосредственно Прокопьевска и Кузбасса.

Коротко о ней для тех, кто не в курсе. Виктория рассказывает о мире с помощью пера и фотоаппарата. И нельзя сказать, что её снимки – иллюстрации к тексам, или тексты вторичны по отношению к фотографиям. Обоими инструментами владеет безукоризненно. Её стиль всегда узнаваем.

Широкую известность получила, благодаря публикациям в «Новой газете», с которой продолжает сотрудничать. Публикуется на сайтах «Такие дела» и «Сноб».

Беженцы из Сирии на сербско-венгерской границе. 2015 год. Фото Виктории Ивлевой

Не боится ехать туда, где страшно и больно. И не только рассказывает об этом, но и спасает. Возила таджикские письма из лагеря беженцев в Афганистане. Путешествовала с конвоем Красного Креста в Судан. Пообещала мальчику из Уганды – маленькому солдату, которого против его воли поставили под ружьё, и который сумел сбежать с позиций – помочь выучиться на врача в России. Исдержаласлово.

Тот самый мальчик из Уганды. Фото Виктории Ивлевой

Фотографии Виктории публиковалисьв New York Times Magazine, Stern, Spiegel, Express, Sunday Times, Independent, Die Zeit, Focus, Marie-Claire. Она получила приз Golden Eye конкурса фотожурналистики  World Press Photo за серию снимков, сделанных в 1990-м в четвёртом реакторе Чернобыльской АЭС (именно здесь четырьмя годами ранее произошёл взрыв).

Из той чернобыльской серии снимков меня больше всего поразили даже не уникальные фотографии, сделанные внутри реактора, а запечатлённые Викторией пейзажи и интерьеры, ставшие безлюдными. Например, эта «Спальня в детском саду Припяти».

Сегодня Ивлева, по её собственному определению, в первую очередь «фрилансер на фейсбучной основе». После аннексии Крыма отправилась в большое путешествие по Украине. Когда начались боевые действия, стала волонтёром: помогала вывозить людей с территорий, контролируемых сепаратистами; привозила гуманитарную помощь. По материалам своих фб-постов подготовила книгу «Мандрiвка, или Путешествие фейсбучного червя по Украине». В 2016 году сделала фотопроект «Рождение Украины», демонстрировавшийся в Киеве и Северодонецке.

В Прокопьевск Виктория Ивлева приезжает не в первый раз. Здесь живёт её друг – детдомовец Витя. Виктория забирает его в Москву на каникулы.

Прокопчанин Витя на московских каникулах. Снимок сделан Ивлевой несколько лет назад.

— Виктория, вы достаточно подробно рассказывали – в публикациях, интервью и ФБ-постах — историю прокопьевского детдомовца Вити, к которому в последний раз приезжали в мае. Всё-таки: почему вы говорите, что «прямее жертвы закона Димы Яковлева, чем Витя, нет»?

— Ну а как же иначе? Если бы не Закон Димы Яковлева, то американцы, ставшие родителями Витиной родной сестре Жене, забрали бы и его. О существовании Вити американцы узнали на суде по Жене – в России решение об усыновлении принимает только суд -  и, честно говоря, обалдели. Почему им не сказали, что у Жени есть брат, непонятно. Правды ради скажу, что Женя Витю никогда в жизни не видела, мама от Вити освободилась в его раннем детстве, вернее, маму освободила прокопьевская опека, потому что Витина жизнь была в опасности, потом веселая мама погуляла немного, попила — и Женя получилась. А всего у Витиной мамы пятеро детей было – и все от разных отцов.

Американцы решили и Витю забрать, нашли для этого дела в Америке русского адвоката, который почему-то затеял долгую и не очень разумную переписку с прокуратурой, потом начался сбор документов, потом родителей полулениво водило за нос агентство по усыновлению, потом, поскольку они давно хотели взять ребенка-инвалида, другое агентство предложило ВИЧ-инфицированную девочку в Твери, а первое сказало, что двоих сразу в разных местах страны усыновлять нельзя. И они стали думать — брать Витю или маленькую больную девочку, которую до них предлагали российским усыновителям семьдесят четыре раза; решили чуть-чуть сдвинуть поездку к Вите и взять девочку, тем более что в Твери все шло, в отличие от Кемерово, очень быстро.

И вот – об этом мало кто знает и помнит теперь – ваши депутаты в Кемеровском совете народных депутатов в июне 2012 года приняли закон Кемеровской области о том, чтобы не отдавать кузбасских сирот американцам, потому что с 1990 года, то есть больше чем за двадцать лет, в Америке погибло двое деток из региона. Никто из депутатов, конечно, в этот момент не вспомнил детский дом городка Мыски Кемеровской области, где УМЕРЛИ двадцать семь сирот в течение двух с половиной лет (следствие установило, что умерли сами, от неизлечимых болезней, и худые были, как в Освенциме, тоже от неизлечимых болезней)…

Кемеровская прокуратура обжаловала этот закон — и выиграла. Закон отменили. Это было 12 декабря 2012 года. На усыновление Вити оставалось восемнадцать дней (Закон Димы Яковлева вступил в силу с 1 января 2013 года – А. Н.). Вот так Витя остался в распоряжении государства.

И знаете, что еще интересно? В тот момент, когда Кемеровский совет народных депутатов принимал закон под названием «О защите прав и интересов детей-сирот», единственным ребенком, у которого в Америке была родная сестра и которого хотели к ней забрать, был Витя.

Вот и получается, что Закон был принят конкретно против Вити, хотя принимавшие его господа о существовании мальчика даже и не догадывались.

Мне бы очень хотелось, чтобы хоть кто-то из принявших этот Закон – что в Кемерово, что на федеральном уровне,  — приехал бы к Вите в детский дом, Витя бы им рассказал, как он счастлив жить в учреждении для сирот. Но пока вот что-то не едут.

Виктория Ивлева и Витя в Прокопьевске. Фото автора

— Несколько лет назад вы приехали в Прокопьевск, чтобы помочь американской приёмной семье разыскать Витю. Когда и почему вы решили оформить над ним гостевую опеку?

— Ну отвечу так, по-честному: я думаю, каждый бы так сделал. Ну а как иначе? Мы же с ним подружились, сначала я приехала в Прокопьевск его искать, потому что за то время, пока длились все эти переписки родителей с Прокуратурой, Витю перевели в другой детский дом, связи с ним устойчивой не было, а узнавать что-то в органах опеки американцы не имели права по нашему устаревшему, с моей точки зрения, закону об усыновлении, главное содержание которого сводится к тому, что усыновление – это тайна и все, связанное с ним – это тоже тайна почище государственной. Вот Женя стала их родной дочкой, а Витя получился для них вроде никем,  и никто о нем никаких сведений им сообщать был не обязан.

Так вот, я его нашла с большим трудом в детском доме на Буфере (неофициальное название одного из районов в Прокопьевске – А. Н.), там детский дом находится прямо рядом с кладбищем, уныло до невозможности, добрый человек из опеки разрешил, чтобы у Вити был мобильник, мы стали с ним перезваниваться, и Женя и ее родители тоже ему стали звонить время от времени. Все это легко вот мне Вам рассказывать, а на самом деле это было ужасно трудно: ну вот представьте, они никто не говорят по-русски, а Витя, естественно, по-английски. Значит, они звонят мне (разница во времени между Калифорнией, где семья живет, и Москвой, где живу я, — двенадцать часов), потом набирают по второй линии Витю (разница с Москвой три часа), и я перевожу и для них, и для него. Сумасшедший дом! Но Витя был очень рад этим звонкам. А я стала звонить ему несколько раз в неделю, чтобы он не думал, что мы куда-то исчезнем. К этим звонкам относились как к какому-то раздражителю, но все-таки разрешали – помню, как-то раз Витя разговаривал с нами из туалета, потому что в коридоре и в комнате дети кричали, и ни один взрослый не догадался отвести ребенка в какое-то тихое помещение…

Потом я начала ему читать по телефону книжку, и они все никак понять не могли, о чем это мы так долго разговариваем, вернее, чего это Витя так долго слушает. И Витя начал понимать. Что он не один на свете, и что кому-то в мире интересно, какой он пил компот и что получил по математике.  Вот тут я бы хотела упомянуть замечательного человека, работавшего тогда в Прокопьевской опеке, Наталью Дмитриевну Старченко,  которая помогла перевести Витю подальше от кладбища, в другой детский дом, поприличнее.

Потом я поехала как-то в командировку в Омск и решила, что это уже так близко от Прокопьевска, что негоже будет к Вите не заехать. Ну а потом мы решили, что можно и в Москву на каникулы съездить. В этом уже принимало участие огромное количество людей из фейсбука, моих подписчиков, которые собрали деньги Вите на «каникулы Бонифация», потому что поездочка такая выходила в более чем круглую сумму – я должна была за Витей прилететь, забрать, а потом прилететь с ним обратно и вернуться в Москву…А взять ребенка на каникулы можно только оформив гостевую опеку.

— Мне кажется, в общественном сознании гостевая опека – это ни два, ни полтора. Примерно как взять бездомного щенка или котёнка в тёплый уютный дом на выходные, а в понедельник опять выставить за дверь.

— Это совершенно не так. Ты открываешь ребенку мир, показываешь, что есть, к чему стремиться и ради чего жить, и потом ты же не выбрасываешь его из своей жизни, наоборот, продолжаешь звонить, больше общих тем появляется, воспоминаний. Мы вот с Витей часто вспоминаем его уже две поездки в Москву, футбол, на который он здесь ходил или, например,  как именно из моего дома Витя звонил Жене в скайпе и впервые увидел свою сестру. Это было для него невероятно важно. И я, конечно, никогда не забуду, как он целовал ее в экран компьютера – очень хочу, чтобы депутаты, проголосовавшие за этот гнусный Закон, так бы целовали своих детей до конца жизни…

— Вите скоро семнадцать. Что с ним будет дальше? Перебраться в США к сестре у него не получится?

— Нет, конечно. Время ушло. С 18 лет Витя – взрослый человек, самостоятельный. Возможно, когда-нибудь, когда станет свободным от детского дома, он к ней съездит. Дальше он должен идти учиться в училище, на кого- пока еще не понятно, потом, теоретически, государство должно обеспечить его, как сироту, жильем, но вот когда и в каком виде государство это выполнит – непонятно. И здесь, конечно, и есть самая большая опасность для выпускников детских домов – они оказываются в огромном и враждебном мире, в котором они никому не нужны. Я бы очень хотела верить, что наша с Витей дружба и поддержка его и с моей стороны, и моими друзьями, и сестрой и ее родителями не дадут ему скатиться на тот страшный путь, по которому до сих пор бредет большинство выпускников детских домов нашей страны – как известно, они спиваются, скалываются и в конце концов оказываются на зоне.

— Будучи прокопчанином, не могу не спросить, какое впечатление произвёл на вас город.

— Мне сложно назвать Прокопьевск городом. Скорее, это разрозненные шахтерские поселки, соединенные трамвайными путями. Кроме трамвайных путей поселки объединяют раскрашенные в разные цвета стволы деревьев – такого я не видела нигде в стране. Из каких соображений это делается — не знаю, обгладывающих побеги коз у вас в городе вроде не наблюдается.

Первый раз, когда приехала в Прокопьевск и увидела эти разнопокрашенные стволы, мне это показалось очень китчевым и смешным. Сейчас, вижу, новый мэр пошел дальше старого, хотя, казалось, дальше некуда — микрорайоны уже красят каждый в свой колер: один получается весь желтоствольный, другой — красноствольный. И я же понимаю, что мнение горожан никто и не спрашивал, просто мэр так захотел, придет следующий, прикажет – будут фестончиками малевать или как-то еще…

Я бы, может и сказала городским властям спасибо за такую деревянную живопись, сделанную за бюджетные деньги, за расписные трамваи, за памятник какому-то неизвестному коню, появившемуся не так давно,  если бы не знала, например, что детдомовцам у вас (про другие города страны у меня сведений просто нет) зубы лечат без укола, потому что никто за этот укол платить не хочет, что на улице Сергея Лазо много-много лет торгуют наркотиками, и все жалобы местных жителей куда-то деваются, а семья наркоторговцев – нет. Если бы не увидела по телевизору мольбу о помощи для маленькой девочки из вашего города, которая попала в тяжелую аварию, и ей не могут найти сколько-то миллионов на операцию. Вот если бы не все эти «если», то, может, я бы и радовалась такой веселой трате денег и такому веселому городу.

Если бы меня спросили, что лучше: раскрасить деревья или лечить зубы детдомовцам с обезболивающим уколом и наркоторговцев упрятать за решетку, я бы, не колеблясь, выбрала детей и наказание  для тех, кто травит прокопчан. Думаю, как и большинство людей.  Но это требует усилий и не очень видно, а раскраска деревьев видна издалека, да и наше мнение давным-давно никто не спрашивает, что в Москве, что в Прокопьевске…

Или – вот сейчас подумала – жил у вас в городе Иван Егорыч Селиванов, кузбасский Пиросмани, художник невероятной силы и самобытности. Ну и что? Город сохранил его работы? Улицу назвал его именем? Да куда там… Жалко все это, и очень за вас обидно.

Вот такие деревья в Прокопьевске. Фото автора. Снимок ставлю, потому что не только Виктория, но и все, кто в город приезжают, удивляются.

— Вы сразу откликнулись в Фейсбуке на трагедию в кемеровской «Зимней вишне». На ваш взгляд, она что-то изменила, сдвинула в стране. Или о ней, как и о многих других трагедиях, уже забыли?

— На уровне каждой семьи, конечно,  не забыли и не забудут никогда. И рана это будет надсадно болеть до конца жизни родных. Как болит всю жизнь у матерей Беслана, например. Но если трагедия Беслана всколыхнула всю страну, то о Кемерово забыли через несколько дней в водовороте новостей и событий. Мне крайне печально это говорить. Но на девять дней много народа по всей стране вспоминало? Именно в масштабах страны? Вот если посчитать в процентном отношении?   Один человек из пятисот? Из тысячи?

Я на девять дней кемеровской трагедии была в Петрозаводске на суде над Юрием Дмитриевым, когда Юру признали невиновным. И мы после суда пошли на берег озера, к камню поминальному.  Ну было там несколько человек, немного цветов и свечек. Но это вовсе не было чем-то массовым.

Думаю, что трагедия Кемерова показала, насколько вообще становится равнодушно общество. Конечно, по телевизору подкручивали: «Кемерово – мы с тобой!». Но когда «мы с тобой», то, если у тебя что-то случилось, мы все поднимаемся, и идём к тебе. А если посмотреть, сколько на самом деле «нас с тобой» — раз-два, и обчёлся. Сейчас вот суды в Кемерово начались – и что, это на первых полосах газет и в начале выпусков новостей по телевидению? Журналисты из основных изданий съехались на суд?

Вы и сами знаете ответ, увы.

На 9 Мая толпы людей приходят к монументам с цветами. И я думаю: 1945-ый – сколько лет назад был. А «Зимняя вишня» — вот прямо сейчас. Как же так получается, что сегодняшняя трагедия для нас всех оказалась меньшей болью, чем события семидесятилетней давности, что с нами со всеми не то, почему нас упорно заставляют жить в прошлом и переживать за это прошлое гораздо больше, чем за происходящее вокруг нас сейчас?

— По Центральной России прокатились «мусорные бунты». В Кузбассе – выступления против угольных разрезов. Эти выступления способны что-то изменить?

— Нет, не способны. Кинут бунтующему народу какую-нибудь косточку не самую жирную, снимут какую-нибудь сошку с работы, но это никак не затронет основ общества и жизнь и положение тех, кто управляет страной. А будет народ сильно выступать  — так посадят кого-нибудь показательно. Думаю, долготерпению российского народа конец придет очень и очень не скоро. А уж конца вере в доброго царя и вообще не видно. Но это вовсе не значит, что не нужно бороться всеми легальными способами за свои права. Капля точит камень.

— Следите за делом кемеровского блогера Станислава Калиниченко?

— Слежу по мере сил, за всем, к сожалению, уследить не очень возможно, по стране идет вал несправедливостей. Знаю, что он объявил голодовку, знаю, что все, что с ним сейчас происходит – это результат тупой мести полицейских. И вижу, как власть из обыкновенного парнишки-блогера, относившегося просто критически к каким-то событиям в стране, не терпевшего неправды, не побоявшегося назвать вещи своими именами и заявить о неправомерных действиях полицейских, выковывает, вылепливает стойкого борца с режимом, пытающегося не терят человеческого достоинства в любых обстоятельствах. Надо будет написать Стасу письмо поддержки – теперь же это очень просто можно делать через ФСИН-письмо,  вот и читатели этого интервью могут сделать то же самое. Получать письмо в СИЗО, знаю от Юрия Дмитриева,  – большая радость.

— Вы активно защищаете Олега Сенцова. Одной из первых вышли на одиночный пикет в его поддержку. Но, как мне кажется, большинство комментариев под вашими ФБ-постами о Сенцове – это запредельная агрессия по отношению лично к вам, к Сенцову и к любым формам гражданской активности. Руки не опускаются?

— Ну как же могут руки опускаться, когда человек, в чьей невиновности я абсолютно убеждена, голодает за освобождение не себя, а своих товарищей, когда голодовке его уже два месяца, и мы все понимаем, чем она может закончиться. А агрессия – да эти ж люди на самом деле против своей собственной не очень удавшейся жизни так протестуют, не осознавая того.  Ну и еще это просто неумение вести полемику, не прибегая к хамству и мату. Слава Богу, ФБ – это только слова, пусть уж лучше здесь выплескивают все, что внутри сидит, чем чтобы кого-то поджидали  на улице с битой или железной трубой…

— В связи с вашей волонтерской деятельностью в Украине. Часто читаю, и не только у путинистов, что российские либералы (в широком смысле слова), поддерживающие Украину, не хотят замечать ничего негативного, что происходит в этой стране.

— Это не так. Я много что замечаю, много от чего, происходящего в Украине, негодую, но в нынешней ситуации никогда не буду делать это публично, потому что считаю, что я не имею права сейчас ни за что критиковать Украину – до того момента, пока последнее российское ржавое ружье не уберется с территории этой страны, а моя страна не встанет перед украинцами на колени за весь тот кровавый мрак, который мы там устроили.

— В начале нулевых в моём сознании вы ассоциировались с «Новой газетой» не меньше, чем Анна Политковская. Почему ушли из «Новой», и теперь пишете для неё лишь изредка?

— Думаю, что у меня такой характер независимый, я – ветер, который не может быть взаперти, я привыкла жить свободно и делать то, что считаю нужным, не подчиняясь никому. «Новая газета» была для меня много лет самым лучшим на свете домом, я ее любила беззаветно, а она  позволяла мне это делать. Так мы существовали продолжительное время, десять, по-моему, лет, потом мне стало там неуютно, стало трудно дышать из-за каких-то внутренних отношений, и я ушла из «Новой», сохранив на всю жизнь бесконечное чувство благодарности к газете и этому бесценному для меня опыту.

— На мой взгляд, есть почти прямая связь между делом Юрия Дмитриева и делом Кирилла Серебренникова: первый объективно исследует прошлое, второй  художественными методами всерьёз осмысливает современность. Поэтому они и попали под пресс. Но вы сказали, что истории Дмитриева и Серебренникова – принципиально разные. Могли бы написать об этом подробнее?

— Я не считаю, что это истории совсем уж принципиально разные. И там, и там – полный произвол государства и тех институций, которые призваны быть на страже закона. Оба дела – диагноз, и довольно устрашающий. А вот персонажи совершенно разные, это правда, – Дмитриев никогда не имел с властями никаких дел, жил в достаточной степени отдельно от государства и независимо, занимался своим делом, — восстановлением памяти и справедливости, — и был совершенно, увы, неизвестен широкой публике – масштаб его личности и, скажу прямо, гражданского подвига, раскрылся для общества именно в ходе дела, когда люди стали ездить в Сандармох и на суды. Серебренников, наоборот, был широко известен своими новаторскими постановками, но с сильными мира сего в какие-то отношения вступал, был крайне светским, ставил пьесу Суркова, хотя, думаю, мог без этого последнего вполне обойтись… Но вот что интересно – для них обоих были выбраны обвинения, наиболее несопоставимые с их общественным статусом: один, творческий человек и большой художник, вдруг оказывается банальным вором, а второй, вскрывающий преступления сталинизма, обвиняется уже и вовсе в непотребном – в изготовлении порнографии и развратных действиях с приемной дочерью.

Сделаю тут маленькое отступление и замечу, что Юра сам приемный ребенок, своих настоящих родителей он никогда не знал. Я делала с ним интервью в день приговора, прямо перед уходом в суд, и спросила его о самом хорошем и самом плохом днях в его жизни. И он ответил так:

Самый хороший день в моей жизни — это, наверное, когда я попал в семью. К сожалению, я этого практически не помню.

ВИ: А сколько тебе было?

ЮД: Года полтора. А самый плохой день в моей жизни — скажем так, самая плохая неделя в моей жизни — в феврале двухтысячного года, когда с разницей в пять дней ушли мои родители — сначала мама, а потом папа.

ВИ: То есть для тебя это было более тяжелое испытание, чем то, что происходит сейчас?

ЮД: Конечно. Все эти сегодняшние испытания — это временно, а с родителями я попрощался навсегда. По крайней мере, навсегда на этом свете».

Я думаю, что и ребенка приемного он взял именно чтобы, если хотите, вернуть долг родителям своим, пойти по их стопам.

Вернусь к уголовным делам.  Так вот для чего два уважаемых, состоявшихся в жизни человека шельмуются именно таким образом, подло, гнусно, низко? Сдается мне, исключительно из тех соображений, чтобы создать в народе негативное отношение вообще ко всем, кто думает, чувствует, дышит по-иному. И вот в этом смысле эти два дела очень похожи.

Виктория Ивлева. Фото автора. Снимок крайне неудачный: сказалось отсутствие опыта портретировать лауреатов конкурса World Press Photo. Ставил единственную задачу: не выронить от волнения фотоаппарат. И справился. Претензии не принимаются.

— Кажется, в российских мегаполисах ещё сохранился небольшой процент людей, мыслящих критически, необходимый для нормального функционирования социума. А в провинции таких людей практически не осталось.

— Думаю, что это не так. Интернет есть что в Прокопьевске, что в Москве, что на Чукотке. Книги тоже. То есть источники информации сейчас везде практически одинаковы. Другое дело, что в провинции ты гораздо больше на виду, поэтому огромное количество критически настроенных граждан просто до поры до времени помалкивают в тряпочку, а в Москве говорят, все тише и тише, но говорят, и выходят – все меньше и меньше, но все-таки выходят. Любая столица полнится и формируется во многом людьми из провинции, не надо недооценивать мир небольших городов – в них всегда можно найти умных, образованных, смелых и сердечных людей, говорю по собственному опыту многочисленных поездок по России.

P. S.

Для меня Виктория Ивлева – один из самых значимых российских журналистов. Но, наверное, не все видели её снимки и читали тексты. Решил дать подборку ссылок на публикации Ивлевой. На репрезентативность не претендую.

10 фотографий Виктории Ивлевой с её комментариям.

Фотографии, сделанные Викторией в 1990 году в Чернобыле, и её воспоминания о той поездке.

Недавний очерк и фоторепортаж Ивлевой о суде над главой чеченского «Мемориала» Оюбом Титиевым.

Интервью , в котором Виктория Ивлева рассказывает о волонтёрской деятельности в Украине.

В мае, когда Олег Сенцов начал голодовку, на одиночные пикеты в его поддержку к памятнику Пушкина в Москве вышли Виктория Ивлева, Алиса Ганиева, Наталья Мавлевич, Мария Людковская, Алексей Медведев, Лина Старостина. Видеоролик об этом.

Тема неуставных отношений в российской армии журналистам, как мне кажется, надоела. Но сама проблема не исчезла. Один из лучших, на мой взгляд, репортажей Ивлевой — «Путь сердца».

Оценить запись:
Рейтинг записи - 0.00 /5 (0 оценок)
Поделиться:
Комментарии

Комментариев пока нет.

Комментировать: