Погода
на 14 декабря
-19°C
Курс валют
на 14 декабря
$ 58.64
69.34
Ваш город:
Андрей Новашов

Рождённый в День революции. Часть 2.

Газпром побеждён. Выборы у пчёл. Кузбасский художник как голландский инженер. Голодовка против иезуитов. Архи-арт. Почему юргинцы всё забыли.

Продолжение текста про юргинского художника Олега Новикова, основавшего АРТ-пропаганду. Начало читайте здесь: http://newkuzbass.ru/blogs/post/rozhdjonnyj-v-denj-revoljutsii-chastj-1

«Анархия» — хорошее слово!

Садимся в машину Олега. По дороге заезжаем в гараж: какие-то вещи, привезённые с фестиваля, надо оставить, а какие-то, наоборот, взять на пасеку. В гараже хранится несколько объектов из АРТ-пропаганды. Например, диванчик, сделанный из капота старой машины. Хозяин соседнего бокса – пожилой грузный мужчина с коротко стриженными седыми волосами — увидел в гараже два куска кирпичной кладки, стоящие вертикально, и забеспокоился:

— А они мне стену не продавят?

Олег объясняет, что к стене гаража они не прислонены, и что имущество соседа в безопасности. Фрагменты эти — художественно оформленные куски стены бывшего помещения АРТ-пропаганды, которые Олег решил не оставлять новым хозяевам.

— Это сграффито. Художественная штукатурка с натуральными пигментами. Несколько цветных слоёв подряд наносятся, и потом эти слои, скажем так, «откапываются» до нужных цветов. – рассказывает Олег.

Сосед продолжает горячиться и размахивать руками. Художник спокойно, но решительно ему возражает. Кажется, эта спокойная уверенность мужчину обескураживает, он начинает что-то бормотать про своих соседей по даче, которые за  своё имущество вообще глотку перегрызут.

— С разными людьми я разговариваю по-разному. – ставит точку в этом разговоре Олег, отвечая на незаданный, но повисший в воздухе вопрос. Такая вот сценка «Конфликт обывателя и художника».

Пока едем по Юрге, Олег рассказывает, что этот город не похож на другие кузбасские города, большинство из которых – конгломерация шахтёрских посёлков. Юрга строилась уже после войны и по заранее составленному плану. Здесь всё под рукой. Город и сегодня зелёный, а лет двадцать назад, по словам Олега, вообще был похож на новосибирский Академгородок. В последние годы деревья вырубают, и строят на их месте торговые центры. Юрмаш и те, кто там работают, не живут, а выживают. Высокие доходы, по местным меркам, у танкистов: неподалёку расположена военная часть.

Километров двадцать едем по трассе Юрга-Томск. Потом сворачиваем на просёлочную дорогу. Хотя, строго говоря, — просто в поля. Езда по российскому бездорожью всегда экстрим, а в этот раз – ещё и квест. Участок, по которому всегда ездил Олег, прямо на наших глазах запахивает трактор. Где-то под нами газпромовская труба. И Газпром, чтобы всё обошлось, сделал переезды и объездную дорогу. Однако переезды такие, что ими пользоваться – только машины разбивать. Все автомобилисты ездят альтернативным путём, свернуть на который нам и не дают борозды, пропаханные трактором. Художник едет практически наугад. Делится наболевшим:

— И нам ещё говорят о каких-то налогах! Никого чиновники не поощряют, умеют только отбирать и наказывать.

Говорит, что «анархия» — хорошее слово, только люди это слово неправильно понимают. И что хаос – это не всегда плохо. Рассказывает, что до деревни Краснознаменка, в которую мы направляемся, государство ещё не добралось. Там ездят на машинах без номеров, не оформляют разрешения на ружья. И что с него, пасечника, государство ничего содрать не может. А ему от государства уже ничего и не нужно, лишь бы в покое оставило.

Наконец, выезжаем на участок, знакомый художнику. Газпром не дождётся! Теперь надо как-то с непролазной грязью справиться. Олег безошибочно определяет, как проехать, чтобы не забуксовать. Время от времени показывает мне канавы, в которых весной застревал на много часов. Двадцать километров бездорожья проехали за час.

О Краснознаменке Болотнинского района Новосибирской области есть статья в «Википедии», где совершенно справедливо сказано: «В деревне отсутствует социальная инфраструктура». А ещё сообщается, что изначально это село Бутырка, основанное в 1912 году немецкими переселенцами с Украины. Местные жители рассказывают, что во время Великой Отечественной сюда направляли немцев Поволжья. Четверть века назад многие немецкие семьи уехали на историческую родину. Сейчас на зиму в деревне остаётся человек пятьдесят, не больше. Остальные – дачники. Да и летом половина домов пустует.

Дом Олега выглядит старым, небогатым и суровым даже по местным меркам.

В сенях.

Как времянка, на которую хозяин махнул рукой. Впрочем, зная интерес художника к преобразованию пространств, можно было заподозрить, что всё не так просто.

Пасека прямо во дворе, а один улей стоит в сенях. В комнате обитает утёнок с перебитым крылом, которого художник нашёл в городе за гаражами. Соорудил для птенца что-то вроде искусственного пруда: поставил большой таз с водой, и обложил этот таз по краям кирпичами. А вместо гнезда (или что там бывает у уток?) бумажная коробка с травой. Утёнок боится людей, и художник попросил не вторгаться в личное пространство пернатого постояльца.

Олег со спасённым утёнком.

А в квартире Олега живут пёс и кот, которых художник тоже нашёл на улице. И в этом его внимании к зверям и птицам, оказавшимся «в трудной жизненной ситуации» нет никакой сентиментальность. Это почти рефлекторное желание спасти тех, кто нуждается в помощи.

Олег привёз в деревню ноутбук, проектор и экран. Показывает мне фото- и видеоархив АРТ-пропаганды. Здесь пел Чёрный Лукич. Выступали не столь знаменитые, но не менее интересные музыканты – кемеровский мультиинструменталист, играющий современную импровизационную музыку Александр Маричев; петербургский саксофонист Илья Белоруков, тяготеющий к минимализму; основатель томской группы «Будни Лепрозория» Глеб Успенский.

Чёрный Лукич в АРТ-пропаганде

Концерт Студии Неосознанной Музыки в АРТ-пропаганде.

Официальное открытие АРТ-пропаганды. 2005 год.

Акция АРТ-пропаганды "Инотеатр"

Инсталляция в АРТ-пропаганде.

АРТ-пропаганда приезжала на фестиваль современного искусства «Khan-Altay». Трижды проводила в Юрге карнавалы под названием «Inotheater». Самым масштабное и массовым свершением АРТпропаганды в родном городе стал фестиваль «Движение»: видеопоказы, граффити, хэппининги, строительство арт-объектов. Акции проходили сразу на четырёх площадках. Было это в 2006-м.

— Вот этот парень, — указывает Олег на человека в длинном плаще, дурачащегося на экране, — сейчас совсем от людей зашился. Даже на улице не появляется. Сидит ночами дома за компьютером. На звонки и смс не отвечает.

Ещё один юргинский затворник – художник Василий Шелковников, который тоже имеет непосредственное отношение к АРТ-пропаганде.

Василий Шелковников "Подъезд". 2010 год

Были и другие творческие люди, стоявшие у истоков этой экспериментальной лаборатории вместе с Новиковым. Но всё они из города давно уехали.

Олег показал фотографии, сделанные на съёмочной площадке фильма «Кемерово. Борьба за мечту». Фильм, скажем так, местного значения. Посвящён Автономной индустриальной колонии «Кузбасс»: в середине 20-х годов в Западную Сибирь приехали иностранный рабочие и инженеры, сочувствующие советской власти, чтобы помочь разрабатывать угольные месторождения. Новиков поучаствовал в этом проекте в качестве художника-постановщика. Несколько сцен фильма снимались в интерьерах АРТ-пропаганды.

Олег Новиков (в центре) в роли Рутгерса

И, уже неожиданно для себя, Новиков сыграл в этом фильме роль председателя правления АИК – голландского инженера Рутгерса. Олег и впрямь больше похож на инженера-интеллигента «из старых», чем на художника-небожителя. Любит слова «анализ», «стратегия»: «Я проанализировал эту оконную раму…». И ещё у него есть одно не столь уж распространённое качество: он с уважением относится к другим, но никому не позволяет манипулировать собой.

Потом смотрели ещё какой-то видеоарт, клипы.

— Это я снял в гараже на мобильный телефон. И музыка эта прямо в машине играла.

В кадре кусок улицы, обрамлённый тёмными стенами гаража. Перед лобовым стеклом появляется какой-то человек – поначалу виден только его силуэт – и начинает странный танец под композицию Орнета Коулмэна.

— Это Лёха. – объясняет Олег прежде, чем я успеваю догадаться.

Изучая архив, продолжаю расспрашивать про АРТ-пропаганду. В 2001-м Горадминистрация Юрги согласилась сдать Олегу в аренду подвальное помещение под творческую лабораторию. Правда, для этого художнику пришлось зарегистрироваться как частному предпринимателю в сфере услуг. В 2005-м в этом помещении открылась галереи АРТ-пропаганда, которая всегда оставалась некоммерческой организацией. Когда закон изменился, и арендовать помещения смогли и частные лица, Олег подал заявление о закрытии своего предпринимательского свидетельства и перешёл в статус физического лица. Администрация Юрги, однако, отказалась официально признать АРТ-пропаганду центром современного искусства. Начались штрафы с какими-то немыслимыми пенями, суды.

— Формулировки у чиновников совершенно иезуитские. Как бы журналисты ни написали, чиновники всё равно смогут придраться к словам, и сказать: «Нет. Не так!».

Как бы то ни было, три года назад АРТ-пропаганда прекратила своё существование в качестве галереи. Из помещений, которые она занимала прежде, АРТ-пропаганду выселили в бомбоубежище, находящееся всё в том же подвале. Там склад арт-объектов. Уже три месяца Олег не может попасть и в это бомбоубежище: сменили замки.

«Я философ. Я бью в барабан»

Выходим во двор. Ночную тьму освещает неяркая лампочка. Садимся на скамью у дома, и я прошу Олега объяснить, как и почему он стал пасечником. Пчёлы его кормят уже лет пять. До этого зарабатывал на жизнь, реставрирую машины, которые перегоняли из Владивостока. Но государство перекрыло этот канал. Олег уезжал из Юрги сначала в Москву, потом в Питер. Однако жить в российских столицах ему не понравилось. Вернулся в Юргу, и по примеру брата занялся пчёлами. Первая пасека у него была как раз в Митрофаново. Первое время Олег жил в деревенском доме, обходясь без электричества.

— Это и есть автономия. А электричество – это второстепенно. Это же не город. Просто я ночной человек, и мне удобнее с электричеством: могу ночью свет включить. Без воды и тепла в деревне не останешься. Даже если с водоколонкой что-нибудь случиться, могу колодец вырыть. Я просто ищу, где автономии больше. Вот пчёлы – это очень хорошая автономия. Я с ними уже пожил и в Митрофаново, и в Искитиме. Могу с ними уехать куда угодно.

— Эта пасека для тебя — тоже как остров?

— Ну да. Такой необитаемый остров. Я здесь как Робинзон Крузо. Отшельник как бы. Я здесь отключен почти от всех средств коммуникации: интернета нет, телевизора нет. Слушаю аудиокниги. Что-то делаю на компьютере. Две недели здесь к «Митрофану» готовился, что-то там подбирал.

— Ты говорил про парня, который ушёл в виртуальную реальность и с людьми не общается. Но твоя жизнь на пасеке – это ведь тоже уход от мира.

— Я не зашит. Иногда выбираюсь, и общаюсь легко и непринуждённо. Я стал уже самодостаточен, и мне нужно много времени быть одному. Честно говоря, не хочу, чтобы ко мне сюда приезжали толпы. Был бы рад видеть тех людей, вместе с которыми что-то можно вместе сделать. Придумать новый творческий проект, или хотя бы его обсудить.

— Что касается пчёл, вот этого образа жизни, он как-то тебя изменил?

— Да, конечно. Когда находишься в социуме, окунаешься во все эти «дела», вынужден ходить по каким-то бюрократическим инстанциям, администрациям. Ну, «Процесс», Кафка! Пошёл ты к ним, и они тебе мозг сдвинули. Загрузили – просто капец! И ты приезжаешь на пасеку со всем этим бредом и негативом в голове, начинаешь возиться с пчёлами. И если ты не погрузился в этот процесс полностью, пчёлы тебе покажут. Сразу забудешь о своих невзгодах.

— В смысле, укусят?

— Ну конечно! И как только укусят, боль пронизывает насквозь. Терпишь, и просто ждёшь. Знаешь, что эта боль пройдёт через какое-то время. И весь негатив, который ты привёз из города, из головы выветривается. И тогда уже сосредотачиваешься, становишься внимательнее. Когда я сосредотачиваюсь на пчёлах, могу вообще без костюма защитного работать. Ни одна меня не ужалит.

Я всегда думал, что улей – это организм. А каждая пчела – клетка этого организма.

— Ну да, можно и так сказать. А можно сказать, что это социум. На самом деле, ещё с каких-то стародавних времён пчёлы воспринимаются как идеальная цивилизация. Пчёлы – это очень мощная стратегия. У них есть своя выборная система. Каждая пчела может заложить маточник. Допустим, какой-то пчеле из улика вдруг что-то не понравилось во всём этом процессе. Она просто может взять яйцо, положить в определённую ячейку, расширить её, и начать эту личинку определённым образом кормить. И тогда из этого яйца вырастает не пчела, а матка.

— Это же практически твоя идея АРТ-пропаганды!

— Наверное. Что-то такое есть. Но, опять же, и у пчёл – также как с Арт-пропагандой случилось – если остальным пчёлам не понравится, что кто-то решил вырастить новую матку, они придут и уничтожат этот новый маточник. А если они с этой недовольной пчелой будут заодно,  каждая возьмёт по яйцу, и каждая заложит свой маточник. И если открыть в какой-то момент такой улей, там всё будет в маточниках. Это значит, что им не нравится матка, и они хотят новую. То есть, они так голосуют, так выбирают. Но это тоже чревато тем, что, если они заложат много маточников, из каждого яйца будет выходить матка и улетать с какой-то частью социума. Соответственно, этот социум сойдёт на нет.

Вид на ульи из дома Олега.

— Насколько понимаю, юргинские власти относились к АРТ-пропаганде равнодушно, а потом перешли в наступление?

— На самом деле, это не только к АРТ-пропаганде относится, а вообще к какому бы то ни было инакомыслию, свободомыслию. К какой бы то ни было независимости. Система сейчас борется со всем этим, ей это мешает. Она считает, что это не от мира сего, скажем так. Сейчас, говоря с тобой, я вспомнил фразу Философа из рассказа Хармса: «Я философ. Я бью в барабан. Это всех раздражает. Значит, это не от мира сего. А раз не от мира сего, значит, это от мира того. А раз это от мира того, то я буду бить в барабан!». Сейчас, конечно, неудобно, некомфортно. Вот мы смотрели видео с фестиваля «Движение», который проводила АРТ-пропаганда 9 лет назад. И про тех людей, которые там были, я говорил: «Вот этот сейчас в Москве, этот – в Индонезии, этот – в Париже, этот – где-то ещё». Те, кто тогда участвовали, — все уехали. По сути, люди, которые могли бы делать здесь что-то интересное, полезное, человечное – они и уехали. Бесчеловечное осталось, а человечное уехало. И оно будет уезжать. Если лет 10-15 назад молодые ещё могли как-то ухитрится просуществовать в этой дисгармонии, деструктиве лет до двадцати пяти, успеть здесь что-то сделать, и потом уехать, то сейчас они уезжают, не успевая сделать ничего. Они уже сразу после школы готовы уехать. Уже ни на что не надеются, потому что видят пример той же самой АРТ-пропаганды. Больше здесь никто ничего подобного не сделает.

— Ты объявлял голодовку…

— Голодал. Никакого резонанса не было ни в СМИ, ни от людей. Все наблюдали со стороны. Я подумал: «Раз это никому не надо, что я тут бодаюсь». 700 было подписей в мою защиту. Но по большей части подписались люди от культуры. Там были подписи из Франции, из Германии. Юргинский начальник КУМИ вменял мне это в вину. Говорил: «Что вы тут устроили? За вас заступаются люди из Франции, Германии, Люксембурга, Австралии». А я подумал: «Нифига! Это же наоборот круто!». Я не чувствовал себя виноватым. Наоборот, чувствовал себя героем.

— Недавно ты навещал сына в Париже. Ты первый раз был во Франции?

— Да. Для меня это был серьёзный эмоциональный прорыв. Это довольно тяжёлое испытание для так называемого патриотизма. Просто крах представлений о том, как надо жить, которые есть у нас. Я теперь уже так жить не хочу, как мы здесь живём. Я об этом говорю, и меня обвиняют, что вот я хаю всё наше, и хвалю всё французское. На самом деле, я хвалю всё полезное и хаю бесполезное.

— Какой самый неожиданный вывод ты сделал во время этой поездки?

  — Я думал, все мегаполисы мира непригодны для жизни, а оказалось – только российские.

— Мне только с одним французом довелось общаться. Он удивлялся, почему у нас в России есть мегаполисы, «точечные цивилизации», а километров на 20 от них отъедешь – и полный мрак!

— Потому что централизация. Потому что вертикаль. Есть Москва, в которую всё уходит, как в чёрную дыру. Все деньги, все ресурсы, в том числе и человеческие. А всё остальное – это просто безжизненное пространство. Антижизненное. Нечеловеческое.

— Что может тебя заставить уехать из Юрги? Из России?

— Если я уеду из Юрги, то уеду и из России. Я давным-давно понял, что во всех российских городах одно и тоже. Везде наплевательски относятся к людям, к гражданским инициативам, к чему-то полезному. А вокруг только сплошной пафос и остальная соответствующая бесчеловечная и бездуховная псевдость.

«За автономию!»

На следующее утро Олег предложил прогуляться по лесу, который начинался почти сразу за его забором. Пройдя метров триста, я вздрогнул. В траве ржавая конструкция, напоминающая большие санки.

Решил, что зимой тут катался с горки какой-нибудь пьяный кулибин, врезался в берёзу и дал дуба. Всё оказалось не столь трагично. Как рассказал Олег, конструкция действительно для езды по снегу. Но возила её лошадь. Хозяин накрывал самодельную кибитку тентом, зажигал внутри какую-то горелку, и с комфортом, сидя или полулёжа, ехал. Деревенский изобретатель действительно умер, но своей смертью.  А домочадцы выбросили кибитку за ненадобностью.

Некоторое время спустя в небе раздался хлопок, даже взрыв. Олег объяснил, что над деревней летают сверхзвуковые военные самолёты. Говорят даже, что где-то недалеко находится секретный подземный аэродром, но художник в эти слухи не верит.

Осмотрели местный Парфенон — руины свинофермы. Художник восхищался развалинами и, кажется, прикидывал, как преобразить это пространство.

/

А потом наткнулись на спрятанное в зарослях картофельное поле. Никаких домов рядом нет. Олег предположил, что картошку посадил бомж, который может быть, обитает в какой-нибудь землянке поблизости. Я усомнился:

— Вряд ли бомж будет посадкой картошки заморачиваться.

— Опять ты со своими квадратными стереотипами! Бомжами у нас самых разных людей называют.

И добавил, что если это именно такой человек, как ему представляется, он готов пожать ему руку. Но отшельника мы не обнаружили.

Зато нашли больше дюжины белых грибов, которые принесли домой и потушили. Вечером Олег налил стопку и сказал тост:

— За автономию!

… Чем дольше я присматривался к деревенскому дому Олега, тем больше понимал, что пространство это только кажется заброшенным и захламлённым.

— Вот эта стена комнаты, с которой бывшие жильцы штукатурку отбили, а поверх набили дранку. Когда сюда пришёл, мне брат говорит: «Это можно оторвать». А приехал Лёха: «О, Олег, как у тебя здесь круто! Это ты так сделал? Ты это оставь». Он врубился! На самом деле, я здесь какие-то нюансы дополнил. Некоторую дранку оторвал и куда-то перебил, чтобы возникла гармония.

На стенах он развесил положки из ульев – своего рода холсты, на которых, по словам Олега, пчёлы оставляют свои петроглифы. Узор, выточенный жучками на старой балке, художник сравнивает с наскальной живописью.

— Эстетически это выглядит точно также. Это и есть архи-арт. Это можно выставлять. Я здесь хожу, смотрю и просто поражаюсь. Меня это стимулирует на творческие поиски.

В дровах он тоже видит определённую эстетику. Объясняет, держа на ладони полено:

— Вот это вот взять и залить в стекло. Будет суперобъект!

Старые вещи из дома тоже не собирается выбрасывать. Особенно гордится сундуком, под крышкой которого оставил автограф неизвестный автор, постигавший азы грамоты, и не забывший поставить дату: 1943 год.

— По сути, и АРТ-пропаганда построена на предметах, оставшихся в подвале, который нам достался. Я их просто отреставрировал. Что-то подкрасил, что-то залил лаком. В самих этих вещах уже есть какой-то посыл. Понимаешь, да?

Во дворе одно из последних произведений художника Олега Новикова – арт-объект «Памятник топору».

— Объект понятный и доступный. Человек сразу видит: вот в полено воткнулся топор, и сломалось топорище. Ты положил – и всё. И не трогаешь.

Дому, который построен, вероятно, ещё в середине 40-х, Олег хочет вернуть первозданный облик, освободив от тех элементов, которые появились позже и внесли дисгармонию. Также бережно отнесётся к другим надворным постройкам. В летней кухне устроит омшаник для пчёл.

— Всё что здесь вокруг — нашему современному социуму нафиг не нужно. Мне говорят: «Реставрировать дорого, проще построить новое». Но, по сути, это наше  местное деревянное зодчество. Ну и что, что здесь нет никаких изяществ. Привести это в порядок гораздо круче, чем сайдингом обшить. Вот эти брёвна, из которых всё здесь сделано – это брёвна тех лесов, которые тогда росли. В этом вся и суть. В Париже прослеживается тенденция, за которую я всегда стоял. Нужно взять исконное и максимально сохранить. Что-то пропитать, что-то усилить, но максимально сохранить. И если это дороже, чем построить новое – не имеет значения. Вот тогда это будет иметь ценность. Не финансовую, а культурную.

Стену старой бани Олег тоже рассматривает как инсталляцию.

Шансон победил

На следующее утро прощаемся. Олегу  нужно заниматься пчёлами, а мне пора домой.

Деревня Краснознаменка на рассвете.

В Юрге художник хотел показать мне подвал, где размещалась АРТ-пропаганда, мы планировали вместе поговорить с жильцами. Но в день отъезда на пасеку замотались и не успели. Обратно в Кемерово возвращался с двумя пересадками. Застрял в Юрге на несколько часов, и решил до подвала всё-таки дойти. Строительная, 18. Вывеска АРТ-пропаганды на месте. На двери навесной замок. (Сфотографировать не получилось – разрядился фотоаппарат.) Четвёртый час дня. Во дворе в основном дети и пенсионеры. Расспрашиваю об АРТ-пропаганде бабушек, сидящих на лавочках.

— А что это? – уточняют они.

Когда объяснил, оживились.

— Правильно сделали, что закрыли!

Дескать, во время уличных акций и фильмы показывали дурацкие, и музыку играли неправильную. Одна старушка призналась, что писала на АРТ-пропаганду жалобу. Но представиться не захотела, как и её подружки. На соседней скамейке дедушка. Тоже поначалу не понимает, о чём я спрашиваю, а потом говорит, что музыка играла громко. Пенсионеры хотят, чтобы всё было тихо и, «чтобы Юргинушка наша процветала». Но громкая музыка мешала пенсионеру недели три назад, а Олег Новиков не может попасть в бомбоубежище, куда вытеснили АРТ-пропаганду, уже несколько месяцев. Возможности проводить какие бы то ни было акции нет вообще уже несколько лет. Так что шумят совсем другие люди, не имеющие к Олегу Новикову никакого отношения. Пенсионеры жалуются, что в подвале хранятся какие-то баллоны с взрывоопасным газом. Однако и баллоны эти принесли новые хозяева, а не художники.

На других лавочках люди помоложе. Они здесь только работают, и о галерее ничего не знают. Только одной девушке, живущей в соседнем доме, не надо было объяснят, что такое АРТ-пропаганда. Акциями Олега Новикова она никогда не интересовалась, но они ей никак не мешали.

Совсем рядом с подвалом оживлённая улица. Расспрашиваю прохожих, но все как сговорились:

— Впервые слышим!

В Краснознаменке Олег показал мне несколько репортажей об АРТ-пропаганде, снятых местными телевизиощиками в прошлые годы. Городская газета об акциях, проводимых Новиковым, тоже время от времени писала. За три года всё забыли? Или действительно все, кому могла быть интересна АРТ-пропаганда, из Юрги уехали. Впрочем, если расспрашивать прохожих в окрестностях московского ТЕАТРа.DOC, скорее всего, большинство тоже будет отвечать, что об этом театре ничего не слышали. Или вслед за властями скажут, что это неправильный театр.

Наконец, нашёлся человек, который, как казалось, в теме. Тридцатилетний Евгений не сказал, где работает, и попросил называть его волонтёром, курирующим подростков. Когда-то он был наркозависимым, а теперь перешёл в православие. Солидарен с бабушками. Тоже считает правильным, что АРТ-пропаганду закрыли. Своими глазами ни одной акции художников не видел, но уверен, что в подвале занимались чем-то нехорошим, и городская администрация, прознав об этом, ликвидировала «очаг заразы».

Совсем  рядом Юргинская студия телевидения и радио. Видел сюжеты юргинских телевизионщиков, которые несколько лет назад отзывались об акциях Новикова доброжелательно. Решил зайти. Парень в холле – то ли консьерж, то ли охранник – попросил подождать. Ушёл в комнату, где трудятся журналисты, и вернулся с ответом:

— Они сейчас заняты. Сказали, чтобы вы позвонили им по телефону.

Я представил, как буду звонить людям, находящимся за дверью, всего в паре метров от меня. И решил, что набирать номер не стану. Очень уж на театр абсурда похоже. Как позже рассказал Олег, после его конфликта с Горадминистрацией юргинские СМИ включались в травлю АРТ-пропаганды.

Заглянул в одно из городских учреждений культуры. Вышла первая женщина, выслушала меня, пригласила вторую. Вышла вторая, выслушала, пригласила третью.

— У меня представления объёмного об АРТ-пропаганде нет. Я знаю, что они с подростками занимались. Работа хорошая, серьёзная. Плохого о них сказать я ничего не могу. – призналась Третья.

— Насколько лично вам близко то, что делала АРТ-пропаганда?

— Это имеет право быть.

— Та ситуация, которая складывается вокруг АРТ-пропаганды…

— Об этом я говорить не буду, потому что я не имею право никак оценивать эту ситуацию.

— Городу АРТ-пропаганда больше не нужна?

— Я не знаю. Я информацией этой не владею.

— Давайте спрошу вас просто как жительницу Юрги: «Нужна ли городу такая творческая лаборатория?».

— Не знаю. У меня нет однозначного ответа.

Отвечая на последние вопросы, Третья боялась даже кивнуть или отрицательно покачать головой, как будто в руках у меня не диктофон, а видеокамера. Ей на помощь пришёл пожилой мужчина, сидевший за столом.

— Надо же! Пришёл. Диктофон включил. Вопросы задаёт!

Не указываю название учреждения и фамилию собеседницы, потому что, как позже рассказал Олег по телефону, у юргинцев, вставших на его защиту, начались проблемы на работе. Обидно, если человека уволят только за то, что он согласился со мной поговорить.

Скоро мой автобус. По дороге на вокзал присел на скамейку, чтобы перекурить. На стене противоположного дома кто-то белой краской написал кириллицей «Блюз», а на стене дома, рядом с которым эта скамейка расположена, выведено «shanson» — тоже белой краской, но почему-то латиницей. Шансон в Юрге победил.

Зашёл в привокзальный магазин купить воды в дорогу. Кто-то тронул за плечо. Оборачиваюсь. Лёха! Вышли с ним на воздух. Я посетовал, что 150 километров приходится ехать на рейсовых автобусах весь день. Лёха вспомнил, как стопил в Европе: проедешь сто километров на запад – попадёшь в одно государство; а если столько же на восток – в другое. И перед тем, как мы пошли в разные стороны, сказал:

— Будешь проезжать мимо Митрофана, передавай острову привет!

Оценить запись:
Рейтинг записи - 5.00 /5 (10 оценок)
Поделиться:
Комментарии
  • Elena Surikova
    // Elena Surikova
    Спасибо большое
  • Андрей Новашов
    // Андрей Новашов
    Спасибо, что нашли время и силы прочитать.
  • Elena Surikova
    // Elena Surikova
    Реально очень интересно. Всегда жду ваших текстов
  • Вероника Никитина
    // Вероника Никитина
    Навеяно ситуацией и образом героя статьи:
    Сибирский Парфенон,
    — руины свинофермы,
    Здесь каждый второй
    -художник, а первый
    Спит беспробудным сном,
    Мертвецки пьяный.
    Скульптура Фидия лежит
    В глухом бурьяне.
    Упадок? Что вы! Торжество
    Посредственности серой.
    А если ты – талант, тебя
    Зароем в землю….
    И, может, через сотню лет,
    Культурный слой вскрывая,
    Историки найдут
    Красоты небывалые.
    Проросший сквозь бетон
    Запретов и законов
    Цветок мечты живой
    Согнутый, но не сломленный…
  • Алексей Протасов
    // Алексей Протасов
    Интересная заметка. Спасибо! Картина «Подъезд» понравилась. По совпадению, во время чтения слушал французскую музыку.
  • Alex Smakotin
    // Alex Smakotin
    Хорошо, но ощущение незаконченности. Хотим продолжение)
  • Андрей Новашов
    // Андрей Новашов
    Мне в личку пришло сообщение, в котором, в частности, сказано: «Острова, которые напротив деревни Митрофаново, существуют давно. Как минимум с 1918 года, когда томские гидрологи впервые составили лоцию реки Томи». (Олег Новиков в первой части текста говорит, что остров Митрофан намыло на рубеже 1960-70-х.) Сейчас Олег занят, в городе почти не появляется. Позже попрошу его уточнить (оставить комментарий). Вообще в том районе больше одного острова.
    ***
    И по поводу комментария читателя, который просит продолжения. Собственно у этого текста продолжения не будет. Но на фестивале «Митрофан» Олег Новиков сказал, что на уровне концепции АРТ-пропаганду убить невозможно, и фестиваль – тому подтверждение. Так что в этом плане продолжение будет. Наверняка будут новые арт-акции.
    На одной из фотографий из архива АРТ-пропаганды, которую я разместил в тексте, указан адрес АРТ-пропаганды в ЖЖ. Интересующиеся могу зайти и узнать больше.
  • Oleg Novikov
    // Oleg Novikov
    Остров отделился протокой от новоромановского в конце 60 и стал самостоятельным. Дальше он рос и обрастал деревьями)
Комментировать: