Погода
на 23 октября
-3°C
Курс валют
на 22 октября
$ 57.48
67.72
Ваш город:
Мнения

Ловец слов

В некоторых кузбасских виртуальных кругах сегодня очень любят поговорить про суть и смысл журналистики — сетевые персонажи гордо провозглашают, что с профессией, оказывается, в области все хорошо (отвлекаясь при этом, конечно, на соревновательное написание клеветнических заметок в адрес оппонентов губернатора, но это издержки их образа жизни). Факт же остается фактом: шахтерский край на данный момент является наиболее проблемным для медиа-сообщества регионом — свободы печати и слова здесь практически устранены, причем произошло это чуть раньше, чем в стране в целом.

Публицист Борис Синявский уехал из Кемеровской области, что называется, вовремя — к 1997 году журналистика уже потихоньку начинала исчезать из общественного поля, все больше и больше превращаясь в служанку власти. Останься он в Кузбассе, достойно выполнять свою работу ему не помогли бы ни былые заслуги — Синявский долгие годы возглавлял редакцию газеты «Комсомолец Кузбасса» (ныне «Кузнецкий край»), был корреспондентом газеты «Кузбасс», — ни собкорские корочки «Известий». В его публикациях в местной и федеральной прессе отразилась вся новейшая история — он бывал в центре шахтерских стачек, много писал о проблемах международного усыновления в России, ездил в командировки в Чечню, издавал альманах «Провинция», на страницах которого пытался связать прошлое, настоящее и будущее. Он всегда мог точно подобрать слова и уловить интонацию, дабы передать для читателя суть происходящего — и это ему до сих пор не могут простить некоторых из коллег, чьи известность и влияние так и не вышли за пределы Кемеровской области.

Сегодня в жизни Синявского журналистики чуть меньше, чем привычно — страсть к текстам вытеснила фотография. Да и его миграционная история оказалась шире одного отъезда из Кузбасса — последние годы по несколько месяцев он проводит вдали от родины, во Франции. Я встретился с Борисом Васильевичем до его отъезда на Лазурный берег, чтобы не только поговорить о настоящем и вспомнить прошлое, но и немного заглянуть в будущее.

Журналист должен быть удален от любой власти, иначе он перестает быть журналистом.

Шипилов | Я вот ехал к вам сейчас и подумал над тем, что выяснить, был человек настоящим журналистом или нет, можно только с его выходом на пенсию. Это ведь нечто большее, чем просто профессия.

Синявский | Начнем с того, что журналистика для меня не профессия по той простой причине, что я никогда не получал журналистского образования. Вообще, собирался во ВГИК поступать, но родители уговорили выбрать химический вуз. Другое дело, что когда я еще учился в школе, то уже тогда был юнкором областной республиканской газеты, понял, что это «мое».
Я считаю, что стать журналистом или тем более писателем человека научить невозможно — либо у тебя это есть, либо у тебя этого нет. Для журналиста важны прежде всего «глаз», неравнодушие и нетерпение — когда понимаешь, что невозможно о чем-то не рассказать. Вот если перечисленное у тебя присутствует — будешь журналистом. И это уже на всю жизнь.

Шипилов | Иными словами, свои журналистские привычки вы не растеряли, хоть сейчас и находитесь на пенсии.

Синявский | Да, для меня это образ жизни. Я уже давно не работаю, но все равно продолжаю отслеживать происходящее, пишу материалы в журнал «Кузбасс — ХХI век». Дело в том, что в последнее время я профессионально занялся фотографией, это стало для меня своего рода отдушиной.
Плюс уже немало лет веду блоги: сначала в ЖЖ, а теперь — на «Эхе Москвы». То есть если мне что-то хочется сказать, то сейчас, слава богу, для этого не нужно работать в газете — я могу зайти на сайт и оставить запись в своем блоге.

Шипилов | Ну раз вы в обойме, то тогда вам будет легко оценивать происходящее сегодня с профессией. Вы ведь работали в СМИ в как минимум четыре разных исторических периода — начинали в СССР, когда свобода печати была прописана лишь на бумаге, на себе ощутили ветер перемен, ворвавшийся в перестройку, захватили ельцинский период и прекрасно видите то, к чему мы пришли сейчас, в путинской России. Когда вам писалось вольготнее всего?

Синявский | Это были короткие пять-шесть лет в середине девяностых.
Я вообще благодарен судьбе, что в эти годы работал именно журналистом, и не абы где, а на серьезном уровне — «Известия», «Общая газета». Другое дело, что сейчас я бы не пошел работать ни в одно из федеральных изданий, потому что эти несколько лет в девяностых меня в некотором смысле испортили — не хочу, чтобы мне диктовали, что и как я должен писать. Те же «Известия» превратились сегодня в сервильную газету — не желаю только хвалить власть. Издания, которые контролирует барин — еще хуже, но я не пойду и в «Новую газету», потому не хочу брать на себя обязательство только ругать власть.
Из всех существующих ныне СМИ — хоть это и не газета, — меня больше всего «Эхо Москвы» устраивает, хотя их генеральная линия мне абсолютно понятна.

Шипилов | Да ладно вам — «Эхо Москвы» за последние несколько лет превратилось в удивительную помойку, причем я не разделяю радиовещание и их сайт.

Синявский | Такой момент бесспорно есть, но это единственное место, где всех тварей по паре, что на сегодняшний день очень важно — там есть и Зюганов, и Проханов, и Лимонов, и Новодворская, и Шендерович. То есть представлен весь спектр мнений, а это дорогого стоит.

Шипилов | Вы вот сразу на федеральный уровень предпочли посмотреть, а я бы хотел вас немного в Кемеровскую область вернуть.

Синявский | С одной стороны, мне трудно сейчас говорить про Кузбасс — я давно там не был, но все равно поддерживаю с ребятами связь.
С другой стороны — а что там смотреть? Выжженное поле...

Шипилов | Но ведь это выжженное поле там было создано руками главным образом самих журналистов.

Синявский | Это естественно.
Но я не готов их в этом обвинять — все люди, у всех семьи, всем кушать хочется. Взять, хлопнуть дверью и уйти из областной газеты проблемы для них не составляло, но что потом? Куда бы они пошли работать?
Я во многом таких людей понимаю, но это ведь не происходило так, будто они утром проснулись, а им предложили новые условия. Все происходило постепенно: сначала согласились с одной маленькой уступкой, потом предпочли что-то не заметить, позже решили об этом не написать… И вот оглянулись и увидели, что сами уже не те, кем были год или два назад.
Журналисты, конечно, принимали участие в уничтожении профессии в Кузбассе: кто-то осознанно, кто-то — агрессивно, кто-то делал вид, что не понимает, что происходит, а кто-то и действительно не понимал.

Шипилов | А что вам помешало не стать одним из тех, чьи фамилии лишний раз не хочется произносить вслух?

Синявский | Я как-то задумался над тем, почему некоторые происходящие в стране вещи —переход на ту же рыночную экономику, например, — воспринял довольно просто. Я с самого детства жил в своем доме — у меня была собственность. И это заложило отношение к жизни — собственник на нее совсем по-другому смотрит, без потребительства.
Припоминаю, как однажды в редакцию «Комсомольца Кузбасса» пришел один поэт, мы беседовали, и он говорил, что государство все должно ему дать: дачу, квартиру, машину. У меня к нему был один наивный вопрос: почему?
И когда в стране произошли изменения, я попробовал на кусок хлеба зарабатывать не только журналистикой — организовал книготорговую фирму и в течение нескольких лет был монополистом на кемеровском рынке. То есть я в тот переломный момент уже был финансово независим, мне было чем кормить мою семью, и даже мог бы вообще больше не работать в журналистике.
Так что я даже и не знаю, какие бы у меня сложились взаимоотношения с Тулеевым — когда я уехал в Москву, он только вернулся в Кузбасс из министерского кресла.

Шипилов | Надо полагать, они были бы непростыми.

Синявский | Знаете, когда я уже стал обозревателем «Известий» — съездил на согласование в Москву и вернулся в Кузбасс, — меня пригласил главный редактор и сообщил, что в редакцию из Кемерова пришли два письма. Первое было подписано каким-то ветераном, в нем меня обвиняли в том, что когда я работал собкором, материалы, которые публиковал в «Известиях», параллельно отдавал в газету «Кузбасс», следовательно получал двойной гонорар. А второе письмо было из областной пресс-службы, там сообщалось, что я шантажировал обладминистрацию — требовал себе четырехкомнатную квартиру в обмен на отъезд из региона.
Я тогда посмеялся, сказал редактору, что вы, видимо, очень хорошего себе журналиста взяли, раз люди были готовы откупиться от него аж четырехкомнатной квартирой, лишь бы он уехал.

Шипилов | Необязательно-то, кстати, было бы уезжать именно в Москву — гигантское количество коллег благополучно осели в соседних регионах, где со свободой печати дела обстоят значительно лучше.

Синявский | А было такое предложение — я ведь являлся собкором не только по Кемеровской, но и по Новосибирской и Томской областям. Губернатор Томской области Виктор Кресс знал о моей ситуации, и как-то позвонил, предложил, если совсем уж невмоготу будет, переехать в Томск, оттуда продолжить работать по всему сибирскому кусту. Но тут ведь тоже загвоздка — раз губернатор пригласил, значит рассчитывает на какую-то лояльность уже в своем регионе.

Шипилов | В следующем году исполняется двадцать пять лет известных событий в Кемеровской области, когда мощный шахтерский протест по сути подвел черту под существованием целого государства. Или все-таки роль Совета рабочих комитетов Кузбасса в этом конфликте является преувеличенной?

Синявский | Они, бесспорно, сыграли свою роль.
Но ведь и потенциал у того стихийно образовавшегося рабочего движения был колоссальный. К ним сразу кинулись Травкин, та же Новодворская подключилась — их начали растаскивать, потащили к Ельцину, которому они в итоге и помогли придти к власти именно таким путем, каким он пришел.
В моей журналистской биографии была большая публикация — «Между Невзоровым и Голиковым», там я описывал знаменитый репортаж журналиста Александра Невзорова из Вильнюса и выступление одного из лидеров забастовочного движения Вячеслава Голикова, в котором он призывал Кузбасс ко всеобщей шахтерской забастовке. Тогда же, кстати, выступал и Тулеев, говоривший, что этого напротив нельзя делать — самое интересное, что Тулеев потом опубликовал данный материал в одной своих многочисленных книг, где собраны газетные публикации о нем, но без указании моего авторства, потому что к тому моменту включил меня в список своих врагов.
Почему Голиков призывал к забастовке? За неделю до его выступления в Москве прошло заседание межрегиональной группы, на которой Ельцин, будучи председателем Верховного Совета РСФСР, дал поручение опустить Кузбасс в забастовку — ему нужно было любыми путями расшатать имевшуюся у Горбачева в руках власть, причем не важно, какими именно жертвами это должно произойти.
И когда власти поняли, что на происходящее нельзя просто так закрыть глаза, сделать вид, что ничего не было, им пришлось работать — приехала из Москвы правительственная комиссия. И, смотрите, какая вещь: вот стол — с одной стороны сидят представители Совета рабочих комитетов, в тот момент, по-моему, Теймураз Авалиани уже был его председателем, потому что им был нужен человек, который мог бы соображать, как и что делать. А кто сел с другой стороны стола? Ладно, там оказались люди из ЦК и правительства, но ведь и туда же сели представители профсоюза — напротив рабочих. Значит против них, хотя должны быть с рабочими. Это очень показательный момент и, кстати, это определило место профсоюзов вплоть до сегодняшнего дня.

Шипилов | А велика ли была роль журналистов в масштабе случившегося? Ведь если читать заметки того времени, видно, что происходящее мало кого оставляло равнодушным.

Синявский | Это была благодатная пора для профессии, сумасшедше интересное время. В те годы определились позиции — кто ты есть, с кем ты.
Но журналист должен быть удален от любой власти, иначе он перестает быть журналистом, а протестное движение перестает быть протестным движением.
Та же «Наша газета» издавалась ведь как печатный орган Совета рабочих комитетов Кузбасса, а ее первые номера выходили на базе многотиражки железной дороги, то есть их фактически Тулеев издавал. Это только через пару месяцев она стала резко оппозиционной к Аману Гумировичу — изменения в то время происходили быстро и резко.

Шипилов | Вы думаете, они тогда понимали, чем все это закончится для страны?

Синявский | Естественно, нет. Ни Голиков, ни Асланиди (Александр Асланиди — член Совета рабочих комитетов Кузбасса, впоследствии член Совета Федерации в 1993–1995 гг. — Д.Ш.), ни Авалиани так далеко не загадывали.
И, вероятно, не видели того, что забастовка организовывалась из Москвы.

Шипилов | Десять лет спустя Кемеровская область снова стала очагом гражданского недовольства, и вы снова были летописцем тех событий в том числе и здесь, в столице — пресловутое сидение у Горбатого моста проходило красной нитью через ваши публикации. И я бы вот на какую деталь хотел обратить внимание. Вы говорили про в некотором смысле порочность Ельцина, всяческими силами поддерживавшего забастовщиков в 1989-м, но ведь в 1998-м гигантскую поддержку вышедшим на рельсы кузбассовцам оказывал уже Тулеев.

Синявский | А все правильно. Потому что забастовки конца девяностых с их «рельсовыми» войнами не имеют ничего общего с забастовками конца восьмидесятых годов, они были инспирированы финансово-промышленными группами внутри страны.
Я тогда в Кузбасс не ездил, но поехал в другой шахтерский регион — в Воркуту. Меня там поразило абсолютное спокойствие местных властей с даже финансовой поддержкой, подначиванием крупных компаний — они практически организовывали тот протест. Я не был сторонним наблюдателем, а сидел на рельсах с воркутинцами под Интой: май месяц, белые ночи, я видел, чем кормили этих забастовщиков, как их снабжали — они могли сидеть на путях сколько угодно.
И потом, когда люмпенская часть протестующих приехала в Москву на Горбатый мост, эта поддержка продолжилась. Многие из шахтеров, кстати, обратно так и не вернулись — нашли себе работу в столице.

Шипилов | Я вспоминаю события пятнадцати- и двадцатипятилетней давности не случайно, потому что жизнь данной рабочей прослойки изменилась за прошедшее время не так уж и сильно. Понятно, что та политическая и экономическая обстановка, сложившаяся на сегодня в государстве, закладывает кирпичики в фундамент нового недовольства. Как вы считаете, утратил ли за эти четверть века свой протестный потенциал Кузбасс, уже дважды в новейшей истории порождавший мощную протестную волну?

Синявский | Я думаю, да. Потому что за эти годы все-таки сумели найти форму хозяйственной деятельности на шахтах, при которой пришел жесткий собственник.
Надо отдать должное Тулееву: он нашел рынки сбыта для главной кузбасской продукции, сумел убедить руководство государства, что в стране есть не только нефть и газ, но и уголь. Действительно, сейчас Кузбасс добывает угля даже больше, чем в советское время — это многое значит, особенно с учетом того, что сегодня в стране практически ничего не производится. А значит, у людей есть работа и есть зарплата — в таких условиях протеста не получится.
Я даже вообще не представляю откуда, из какого региона, это сможет пойти. Может быть, как ни странно, всех заставят встрепенуться люди старшего поколения. Посмотрите: растут цены на коммунальные услуги, на транспорт, на продукты — в Европе все это гораздо дешевле, чем здесь. И это очень серьезный нарыв, он лопается неожиданно. И я понимаю нашу власть, которая сейчас активно отслеживает интернет в поисках протестной активности, но они близко не представляют, что произойдет, когда взорвутся те, кто об интернете понятия не имеет, чье настроение никто не прощупывает.

Шипилов | Вы всерьез полагаете, что на подобный протест обратят в Кремле внимание? Он ведь вряд ли будет политическим, а экономические требования там привыкли быстро заливать денежным дождем.

Синявский | Власть наша очень пугливая, ее свернуть не так сложно, как кажется.
Далеко ходить не надо: когда провели монетизацию льгот, старики вышли на улицы, и государство тут же отыграло назад. Или когда посадили парня, которого сделали виновным в гибели губернатора Евдокимова — и автомобилисты поднялись. Просто когда власть видит, что организуется то, над чем они не властны, то, чем они не могут руководить — моментально реагируют.
И когда в Кремле смотрели на то, что происходило на площади Тахрир, у них, думаю, тестикулы инеем от страха покрывались. Потому что ничего сделать с подобным у них не получится.

Шипилов | Но у нас ведь есть свой недоделанный Тахрир — Болотная площадь.

Синявский | Это другая история.
Здесь вышли офисные ребята — очень грамотные, с красивыми умными лицами. Но угрозы от них, увы, никакой. Если бы Болотная площадь обладала еще потенциалом агрессии, то тогда для режима это было бы очень опасно — они ведь испугались даже мирного шествия. В Кремле быстро поняли, что за белые ленты можно крутить, можно сажать, а если бы к тому показательному суду, который начался в июне, пришли эти же сто тысяч, вышедших на Болотную, и потребовали бы немедленно отпустить задержанных, история бы писалась сейчас совсем по-другому.

Шипилов | Вы писали в девяностых: «В России сегодня асоциальные группы перешли — по своей численности — допустимый предел, и количество их растет ежедневно. Россия люмпенизируется масштабно и стремительно. На дно опускаются миллионы с тем, чтобы никогда уже не подняться. Разросшиеся до невообразимости асоциальные слои порождают асоциальную мораль и тиражируют ее не только в своей среде, но в обществе в целом». Вам не кажется, что этот ваш страшный диагноз последнему десятилетию двадцатого века ничто по сравнению с тем, что происходит со страной сейчас.

Синявский | Конечно.
Кстати, близкие к таким маргинализованным кругам как раз и смогут подняться на протест, и это снова будет катастрофа. Даже у Совета рабочих комитетов Кузбасса в первые его дни были абсолютно «шариковские» замашки — когда они пошли к секретарям горкомов проверять содержимое холодильников.

Шипилов | Но это ведь немудрено: превращение общества в биомассу поддерживает в первую очередь именно государство.

Синявский | Потому что это ядерный электорат нынешней власти. И когда молодые люди уезжают за границу учиться или просто уезжают туда на постоянное место жительства, мне кажется, наша власть только радуется этому.

Шипилов | А какой смысл им горевать? Взамен уехавшим города сейчас активно наполняют выходцами из Средней Азии, которым даже прочат облегченное получение гражданства.

Синявский | В Древнем Риме самый бедный человек никогда не мог быть рабом. Что написано у англичан в патриотической песне? «Britons never will be slaves» — «Никогда, никогда, никогда англичанин не будет рабом». А мы своих сделали рабами, из киргизов и узбеков, которые приехали в Москву, рабов делаем — потому что нет более страшного хозяина, чем бывший раб.
Вся беда не только в том, что наша власть вороватая и подлая — самое страшное, что она еще и глупая. Она не умеет управлять этим государством. Вот вы мне сможете объяснить, зачем они приняли, например, закон имени Димы Яковлева — что выгадала власть и лично Путин, подписав этот закон?

Шипилов | Могу, тем более что тут все просто, как мне кажется.
Поскольку советское мышление за последние двадцать лет никуда не делось, населению этой страны нужен активно поддерживаемый образ именно внешнего врага, на фоне которого можно лелеять свою исключительность, которая на самом деле ущербность.

Синявский | Это так. В России ежегодно погибает около трех тысяч детей — я в свое время много писал и о детской смертности и о теме как раз иностранного усыновления.
В Междуреченске вскрылась такая история: обнаружили мальчика, который всю зиму прожил на балконе многоквартирного дома. Там мать заняла у соседки деньги и в залог оставила своего малолетнего сына, а та выставила его на балкон — выдала какой-то тулупчик, бросала через форточку сырой картофель. В конце концов, все обнаружилось, вышла моя публикация в «Известиях». И что — у кого-то вызвало это интерес?
А вот в Америке… Ужасно, конечно, что погиб Дима Яковлев, но когда гибнут дети в России — тишина.

Шипилов | Вам от происходящего сейчас в России не душно?

Синявский | Душно, конечно. Более того: вижу, что это надолго.
Мне шестьдесят шесть лет и вряд ли я переживу Путина на посту президента. Когда я был на площади Сахарова, то увидел там своих единомышленников: шли муж с женой, моего возраста или чуть постарше, и несли маленький плакатик, на котором было написано — «Мы не хотим умереть при Путине». Я поразился: потому что думаю о том же самом, потому что в 2024 году мне будет семьдесят пять — могу дожить, а могу и не дожить.

Шипилов | Тем не менее, вашими руками в том числе строился этот дивный новый мир. Вам не кажется, что, исходя из тех идеалов, которым вы следовали, вся ваша профессиональная деятельность была в итоге зазря.

Синявский | Когда в восьмидесятых все начиналось, я думал, что Советский Союз пойдет по тому пути, по которому сейчас идет Китай. Потому что человека, который долго голодал, нельзя сразу обильно кормить — он может даже погибнуть. И страна, прожившая семьдесят лет при социализме, а до этого еле выползшая из крепостного права, не была бы готова сразу принять большинство европейских свобод, в которых нет совсем ничего дурного.
А то, что в итоге произошло… Жизнь страны на этом, к счастью, не заканчивается.

Другие публикации автора:

Оценить мнение:
Рейтинг мнения - 4.81 /5 (27 оценок)
Поделиться:
Комментарии
  • Egor Pushkarev
    // Egor Pushkarev
    Интересно, спасибо!
  • Юрий Давыдов
    // Юрий Давыдов
    Ну в этом я с Димой согласен! Есть у Нас и откровенные журнаЛИЗы, например, ВЗадок, ой, то есть В Попок!
  • Андрей Полухин
    // Андрей Полухин
    Очень интересное и познавательное интервью.
  • Михаил Анохин
    // Михаил Анохин
    ЖУРНАЛИСТ — ЛОВЕЦ ДУШ.
    Запевка статьи верная, но дальше автор скатился на шаблонное интервью. Конечно собеседник достойнейший человек, но проблемы журналистики в этом разговоре подняты не были. Скользнули по поверхности вод и только.
    С журналистикой не только в Кузбассе, но и во всем мире надежно и прочно покончено.
    Это работа. У каждой работы есть работодатель. Выбор у журналиста невелик он определяется набором этих работодателей.
    Вот здесь и главная «закавыка», как говаривал главный диссидент от КПСС.
    Что такое работодатель в России к примеру? В прямом смысле это человек, инвестирующий свои, кровные деньги в дело, которое в идеале должно давать прибыль.
    Вот-вот! Гомерический хохот!
    Следовательно, есть в природе один инвестор – государство, которое тратит бюджетные деньги — не жалко, без всякого «романтического флера» невинной девушки-журналистики. И задача власти понятная показать, как она успешно преодолевает трудности в деле служения людям.
    Конечно, в работодателях ходят и корпорации, но и они решают ту, же задачу, что и власть. До идеалов добра и справедливости им есть дело ровно настолько, насколько оно прибыльно и доходно!
    Так что куда девонькая моя — журналистика не кинься, везде тебя поимеют. Ну, да в одном месте побольше заплатят, потребуют истинной страсти, в другом поменьше но искренность – это непременное требование к профессионализму.
    Ну а как же общество, гражданские потребности, дух свободы и творчества? Так вот все это появляется в обществе только тогда, когда первичные, как бы сказали марксисты, потребности удовлетворены и у человека появляется свободное время, оглянутся вокруг себя. Тогда и только тогда он готов понести свои денежки в билетную кассу кинотеатра, оперы и балета, да и газетку купить и тем самым дать сигнал инвестором, что и в этом бизнесе можно «навар получить»
    Однако на самом деле в современных обществах СМИ есть не столько инструмент информационный и журналист вовсе не «кричайшая боль» общества, а напротив – дело СМИ усыпить народ, убаюкать. Ведь и вправду:
    «Господа! Если к правде святой
    Мир дороги найти не умеет — Честь безумцу, который навеет
    Человечеству сон золотой!»

    Да разве это вчера только началось? Мартин Бубер — иудейский философ отвечая Льву Шестову на его работу «Блуждание по душам» заметил:
    «Разрешите мне обратить внимание на ваше неправильное толкование текста Библии, который вы взяли в качестве эпиграфа к своей статье. В конце вы говорите: Зачем так было нужно?
    Исаия объясняет: чтобы они исцелились и обратились.
    Но не это объясняет Исаия; смысл его слов еще более болезненен, еще более жесток.
    Он говорит: ne forte vidiat...et audiat...er convertatur [ да не увидят… и не услышат… и не обратятся] Значит: пророк должен сделать бесчувственным (Vulgate) сердце народа, или непроницаемым (Лютер), или ожиревшим (таков смысл еврейского слова), дабы он не обратился и дабы Бог не был принужден его исцелить в следствии этого обращения.
    Таков жуткий смысл этой вести — народ не должен обратиться, но должен идти вдаль, должен быть выжженым. Маленькая неопределенная надежда остается только для одного коренного племени, эта фраза о святом семени, которая отпущена в большинстве версий Септуагинты».
    Так вот с этих древних времен пророки (поэты, журналисты – шире люди искусства только тем и заняты чтобы люди спали как можно крепче, спали и грезили в своих снах о идеалах, невозможных по природе их, то таких соблазнительных, радужных, сияющих подобно бриллиантам в коронах царей.

  • Михаил Анохин
    // Михаил Анохин
    «Если б завтра земли нашей путь
    Осветить наше солнце забыло — Завтра ж целый бы мир осветила
    Мысль безумца какого-нибудь!»
    Потому что видеть жизнь такой как она есть без прикрас, без розовых очков на глазах — это удел для людей не робких, это удел для Заратустры и подобных ему.
    Человеку же подлинный вид (знание) о себе самом не выносимо!
    Итак: Бог человеку нужен для чудес, а журналист (шире искусство) обществу для того чтобы усыпить его и бесстрашно вести к пропасти.
    Так что «бьют барабаны — идут бараны» — это о нас о нас, бьющих в барабаны.
Комментировать: